Истории больничных нянь

– Моего первого малыша звали Костя. Он был совсем маленьким, такой трогательный, одинокий малыш. Я научила есть с ложки, приучила к горшку. И полюбила всем сердцем! Скоро он начал звать меня мамой, и это совсем разбило мне сердце. Медсестры тогда не очень понимали, зачем мы проводим время в больничных палатах, сейчас, конечно,  отношение поменялось. Но и тогда это было неважно. Главное, что Костя стал выздоравливать, хорошо кушать, крепко спать.

Потом ему сделали прививку, но неудачно: место укола воспалилось, пришлось разрезать, лечить, убирать нагноение. А он при этом плакал, звал меня «мама, мама».

Я тогда была готова забрать его к себе, и семья меня поддерживала, говорили, что мы справимся. Но в итоге я решила, что каждого ребёнка, которого полюблю, забрать не смогу. Сейчас ему уже 8 лет, у него все хорошо. Они переехали на Север, но мы до сих пор поддерживаем связь с семьей и Костиком. Я очень за него рада!  

Еще один случай: из семьи изъяли пятерых мальчишек, и все они оказались под моим попечением.  Старшему было четырнадцать лет. Мы сдружились, и я многому его научила: стирать носочки, присматривать за младшими, играть в шашки и шахматы. Такой хороший парень, я до сих пор вспоминаю его с теплотой.

А через несколько лет, уже после армии, он пришел ко мне на работу с букетом цветов. Я его даже не узнала, так вырос, изменился! А он опустился передо мной на колени и сказал: «Тётя Валя, я вам так благодарен за всё, чему вы меня научили. Ведь я даже носки не умел стирать, и мыться не любил, а вы меня научили». Я тогда плакала, очень сильно плакала.

Сейчас он работает в полиции, и мы тоже продолжаем общаться.

А ещё была совсем другая история. Привезли маленькую девочку, ей было всего четыре месяца. Родители очень сильно пили, жёстко пили, страшно смотреть. Мне так хотелось им помочь, но у них не было денег даже на кодирование. Тогда я дала им свои деньги, восемь тысяч рублей. И они прошли кодировку.

После этого опека дала им шанс на исправление, малышку вернули в семью. Муж сразу устроился на работу и уехал на полгода на вахту. Потом и деньги вернули, благодарили очень. Сейчас у них всё хорошо, слава богу. Девочка уже учится во втором классе, и каждый год на мой день рождения и на Восьмое марта они присылают цветы.  Я очень рада за них!

Каждый ребенок остался в сердце. Так хочется, чтобы у ребятишек были только счастливые истории!  

– Весной 2010 года я стала волонтером и впервые пришла в палаты к детям, которые лежали в больнице без родителей.  Первый мой малыш был шестилетний Егорка с огромными неудобными аппаратами Елизарова на ножках, на инвалидной коляске. Он почти все время проводил в больнице: аппарат требовал постоянной подстройки, чтобы косточки ножек выправлялись.

В свои 20 лет я ни разу не меняла подгузники, даже в руках их не держала.  Егорка научил!  Я приходила к нему сразу после учебы и оставалась до вечера.

Однажды мы вышли погулять вокруг больницы и увидели трактор на территории. Егорка спросил: “А почему трактор – синий?”.  И в этот момент я очень остро осознала, сколько вопросов к миру у этих детей, запертых в стенах больницы, и как же ужасно, когда им некому их задавать! Мы много разговаривали, я, как могла, старалась ответить на все вопросы. Старалась хоть немного изменить его жизнь к лучшему.

Но пришло время расставаться. Я окончила университет, надо было уезжать на родину, в Уфу.  Незадолго до отъезда, на одной из прогулок, сказала Егорке, что скоро уеду и мы, наверное, больше никогда не увидимся. А н спросил: “Почему ты не можешь взять меня с собой?”.

Я тогда не знала, как правильно ответить на этот вопрос. Я и сейчас не знаю….

Проглотив ком в горле, я молча повезла Егорку на ужин, так и не найдя слов для ответа. Уложила малыша спать и, попрощавшись навсегда, поехала в общежитие. Шел ледяной дождь и троллейбус остановился посреди дороги из-за наледи на проводах. Я долго сидела, смотрела в окно, думала про Егорку, про всех таких малышей, и знала, что теперь всегда буду жить так, чтобы жизнь этих детей была хоть немного лучше. Буду стараться, чтобы у каждого ребенка был человек, который расскажет, почему трактор Синий. И до сих пор, услышав песенку «по полям, по полям..» , вспоминаю моего Егорку.

 Сейчас ему уже больше 20 лет. Мы больше не встретились, и никакой информации о нем найти  не удалось. Но я очень надеюсь, что у Егора все хорошо!  А в Уфе я, как и хотела,  нашла возможность помогать таким детям вместе с Фондом. За 19 лет работы через сердца и теплые руки нашей команды нянь «Больничных детей» прошли более 1000 малышей. Многие из них уже взрослые люди, а мы все еще помним каждого по именам.

Каждый из нас в какой-то момент не смог оставаться равнодушным и решил хоть немного улучшить жизнь малышей.  Потому что нет чужих детей, все дети – «Наши дети».  И пока мы так думаем, мы остаёмся людьми.

«Это было 16 мая, пятница. Яркое весеннее солнце. Оно прямо печет в окна пятого этажа 508-й палаты. В палате находятся трое малышей. Среди них был Богдан, мальчишка, тоже запомнившийся многим.
Обычный день. Уборка, уход с детьми, гигиена, кормление. В этот момент открывается дверь. Вносят кулечек, кладут на пеленальный столик. Что-то сказали невнятно, я что-то ответила. Дверь захлопнулась. Я подошла к пеленальному столику, развернула и… Мне показалось, что это мертвый ребенок.
Я решила позвонить Надежде Владимировне (куратору программы «Больничные дети»), начала судорожно искать телефон. Не могу найти! И тут девочка еле-еле пискнула. Я бросила поиски телефона, подошла. Она была похожа на маленький баклажанчик, красивый, такого яркого фиолетового цвета. С огромными махровыми пушистыми ресницами, которые закрывали носик- кнопочку, маленький ротик. Ресницы были как распустившиеся вербы.
Открыть она их не могла. Видно, силёнок не хватало.
Девочку я переодела. Помолилась. И начались у нас трудовые будни. Конечно, я в неё влюбилась сразу. Я просто влюбилась, потому что это была девочка, которую невозможно было не полюбить. Прошло два дня – суббота, воскресенье. Я начала её кормить, поить. Рассказала Надежде Владимировне об этой девочке.
В понедельник малышку увезли на операцию кишечника, привезли во вторник после обеда. И тут, на наше счастье, палату закрыли на карантин. И мы почти на месяц остались вчетвером. Богдан и его маленькая команда поняли, что все внимание в палате отдано этой малышке. Они, сами еще маленькие, пытались окружить ее вниманием. Если она плакала, то остальные затихали.

Но наша маленькая девочка не умела плакать. У нее даже слезки не выкатывались. Она даже пищать-то не умела правильно. Это был писк ее души. Но это был писк глубокой-глубокой души. Ее звали Галя, Галочка, а потом мы стали звать ее по имени-отчеству, Галиной Николаевной. И так ее все стали называть.

И так мы потихоньку, к середине июня, друг к другу привыкли.
И она изо дня в день становилась прямо настоящей маленькой девочкой, похожей на цветочек, на анютины глазки. Смотрела своими глазищами, но улыбаться совсем не умела, у нее не получалось. Потому что ее лицо, вернее, ее личико, оно было все в страдании, в боли. Эта боль проходила от макушечки до пят. Мне казалось, в свои полгода она уже прожила тяжелую жизнь, прошла блокаду, голод, разруху, боль. Ее лицо было таким, словно она знает больше нас, испытала такое, что не каждый переживет.
А Богдан все пытался её развеселить. Вот этот мальчишка, сам-то очень тяжелый, с непростыми диагнозами, все пытался ее поддержать. Отдавал игрушки, даже еду: если у него оказывалась маленькая вкусняшка, пытался поделиться.
Покатились наши летние дни.
Солнце пекло, но оно нам не мешало, потому что нашей маленькой девочке хотелось согреться. Мы ее держали на подоконнике, чтобы она могла немного загореть. Мы ее катали на руках. Мы ее так сильно любили, так хотели, чтобы она улыбнулась, но никак не получалось. Надежда Владимировна привезла много разных вещей, игрушки яркие, всевозможные красивые маленькие куклы, висячие игрушки, различные висюльки. Мы хотели, чтобы малышке все нравилось, чтобы ее окружало только красивое.
Но наша девочка была такая слабенькая. Она даже глазки училась открывать по одному, потому что открыть сразу два глаза у нее не получалось. Пальчиками шевелить учились вместе – сначала поднимала мизинчик, потом безымянный, потом потихоньку дошли до большого. Так она научилась пальцы поднимать. Потом вторую руку разрабатывали. Лето было жаркое, в палате душно, и я старалась ее купать каждый час, одновременно делала массаж. И так незаметно она стала поднимать правую ногу, потом левую, но головку держать, конечно, не получалось. Ведь Галочка к нам поступила весом всего 800 грамм. Сил-то у нее не было. Да еще врожденный порок сердца. Чтобы сердечко билось, надо было быть очень аккуратной. Ее можно было держать только на спине и немножко на руках.
Так мы дожили до августа. Галина Николаевна стала чуть веселее, чуть-чуть пыталась улыбаться. Она стала мне так дорога, я её полюбила – невозможно передать, как полюбила. И тогда мне казалось, что Галка должна жить на земле. Но я, конечно, ошибалась. Я понимала, что её дни сочтены. Тяжелые заболевания, тяжелые роды. И ещё она была, все-таки, ребенком наркоманов — это я тоже понимала. Но тем не менее каждый день мы боролись за то, чтобы Галка жила.
Надежда Владимировна привозила изумительно красивые вещи, помню вязаный розовый костюм с капюшоном, носками и шапочкой. Галке, видимо, он понравился, потому что, когда я стала надевать этот костюм, в октябре, у Галочки появилась улыбка. Она поднимала свои бархатные ресницы: сначала левый глазик, потом правый, а потом пыталась улыбнуться. Это было для меня огромным счастьем. Огромным.
Но надо было набрать вес, это ее сила, ее жизнь. Поставили задачу вырасти до 3, 5 килограммов. А Галка на тот момент кое-как весила 2 кг. Фонд, конечно, делал все что, мог – привозили креон, разные витамины, еду, питание, соки. Но вес никак не набирала наша девочка. Медицинский персонал, медсестры и врачи говорили, что она не жилец. А я всё равно думала: она будет жить, она должна жить.
Дни шли, дело к зиме, солнышка не стало, но в нашей палате Галка была уже сама солнышком. Дети в палате были уже другие, и на всех она смотрела осознанно, с интересом, удивлением. А 1 декабря нам сказали, что если Галочка наберет вес, то поедет в дом малютки, на Мушникова. И что здесь ее дальше держать не будут.
И я все уговаривала, давай, малышка, старайся, нет у нас с тобой других вариантов. Она молча опустила свои красивые, бархатные, пушистые реснички. Я подумала, что она согласилась. В конце декабря ее увезли на операцию, и обратно уже не вернулась.
Галочка стала кусочком моего сердца. Она меня многому научила. Мне кажется, она стала облачком на небе. Галка научила меня плакать только когда идет дождь. Она словно говорила, «Надо плакать, когда другие не видят, а дождик смоет слезы». И я теперь до сих пор, когда вижу облако, думаю – это Галинка. Когда дождик, думаю, это Галинка Николаевна дает мне шанс поплакать. Сейчас ее нет, конечно, но она есть в моем сердце, в моей памяти и молитвах. Поэтому я никогда с ней не прощаюсь. Я всегда говорю, Галина Николаевна, до встречи!»